курьер
Католикос Всех Армян обсудил с Каро Пайляном проблемы армянской общины Турции

 
“По приглашению Гагика Царукяна Армению посетит кувейтский шейх”

 
Скончался большой друг армянского народа

В воскресенье в возрасте 86 лет умер Андрей Нуйкин.

 
“Аргам Абрамян начал в Конго бизнес игровых аппаратов”

 
Гагик Хачатрян построит в Ереване еще один “Marriott”

 
Начальник Главного штаба ВС РА: “Слухи о моей отставке не имеют ничего общего с реальностью”

 
Евросуд опять “поправил” наших судей

 
Жидкие кошки, дудка от храпа и большие уши после 30: в США вручили Шнобелевские премии

 
Еще одна большая армянская свадьба в Москве

Самвел Карапетян женил младшего сына

 
“Скандальные записи Багратяна в FB появляются строго по графику”

 
Дом, в котором живут две Амалии

Если можно назвать домом старенький, проржавевший вагончик…

 
Сейчас на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 67 гостей 
В Номере // ЛИЦА // “СССР: 22 400 000 квадратных километров без кока-колы”

“СССР: 22 400 000 квадратных километров без кока-колы”

ЛИЦА

Ровно 60 лет назад в СССР с помпой и шиком прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Среди тысяч участников был тридцатилетний колумбийский журналист, парижский корреспондент газеты El Espectador Габриэль Гарсиа МАРКЕС (1927-2014), будущий Нобелевский лауреат. Вскоре в венесуэльском журнале “Кронос” он опубликовал очерк “СССР: 22 400 000 квадратных километров без кока-колы”. Молодой журналист увидел и понял многое и честно, без прикрас передал свои ощущения, чувства и мысли бумаге.

 

В дальнейшем, став писателем, он не раз бывал в СССР, все пытался понять эту загадочную страну. Советский читатель весьма ценил Маркеса, его издавали огромными тиражами, его «магический реализм» притягивал как магнит. На «Сто лет одиночества» едва не молились и не случайно: Маркес стал культовым писателем.

Очерк Маркеса на русском языке появился много позже, только в начале 90-х и мало кому известен. Недавно он вновь был переиздан в Москве вместе с другими очерками писателя. В предлагаемых отрывках Маркес великолепно передает атмосферу страны, только четыре года назад освободившейся от вождя-тирана. Очерк выписан мастерски и вызывает волну ностальгических переживаний.

Икра на завтрак

 

Мы были в Советском Союзе. Поезд остановился возле железнодорожного полотна, открылся люк в земле, и прямо из подсолнухов выросла группа солдат с автоматами. Мы так и не поняли, куда вел этот люк. Поблизости стояли фанерные мишени в человеческий рост для стрельбы в цель, но нигде не было видно никакого строения. Единственное объяснение, какое можно было найти, — то, что здесь, видимо, находилась подземная казарма.

Городок Чоп — в двух километрах от границы — первый на западе населенный пункт Советского Союза. Хотя последние делегаты фестиваля проехали здесь неделю назад, станция все еще была украшена картонными голубями, лозунгами мира и дружбы на разных языках и флагами со всего мира. В центральном зале вокзала, по обе стороны от входа, ведущего прямо на городскую площадь, стояли недавно окрашенные серебряной краской две статуи в полный рост: Ленин и Сталин, оба в штатском и во вполне домашних позах.

В центре площади по хорошо ухоженному, утопающему в цветах скверику, разбитому вокруг бетонного фонтана, прогуливались военные с детьми. На балконах кирпичных домов, свежеокрашенных в яркие, простые тона, и у дверей магазинов без витрин — всюду были люди, вышедшие подышать вечерней прохладой. Несколько человек, нагруженных чемоданами и сумками с едой, ожидали своей очереди за единственным стаканом перед тележкой с газированной водой. Здесь царили деревенская атмосфера и провинциальная скудость, мешавшие мне ощутить разницу в десять секунд, что отделяла меня от колумбийских деревень.

Поезд прибыл ровно в девять. Одиннадцать минут спустя — точно по расписанию — по станционному громкоговорителю прозвучал гимн, и состав тронулся, провожаемый взмахами платков с балконов и возгласами прощания. Вагоны советских поездов — самые комфортабельные в Европе, в каждом купе удобное отделение с двумя постелями, радиоприемником с одной программой, лампой и вазой для цветов на ночном столике. Все вагоны одного класса. Дешевые чемоданы, узлы с поклажей и едой, одежда и очевидная бедность людей не сочетались с роскошными и тщательно прибранными вагонами. Едущие со своими семьями военные сняли сапоги и кители и ходили по коридорам в майках и тапочках.

Были более существенные вещи, изумлявшие западных гостей, и тем не менее их не скрывали. Например, радиоприемники с одним-единственным переключателем: только московская программа. Радиоприемники очень дешевы в Советском Союзе, но свобода пользования ими ограничена: можно либо слушать Москву, либо выключить радио.

Поездка от Чопа до Москвы через бескрайние пшеничные поля и бедные украинские села — одна из самых коротких: всего 40 часов.

На следующее утро мы все еще ехали по Украине. В деревнях, украшенных в честь всемирной дружбы, приветствовать нас выходили крестьяне. На площадях среди множества цветов, там, где обычно ставят памятники знаменитым людям, возвышались статуи, символизирующие труд, дружбу и здоровье, созданные в грубых сталинских представлениях о социалистическом реализме: фигуры в человеческий рост, раскрашенные в чересчур реалистичные цвета, чтобы выглядеть реальными. Очевидно, эти статуи были окрашены совсем недавно.

На станциях разгуливали люди в ярких пижамах очень хорошего качества. Сначала я принял их за пассажиров нашего поезда, которые вышли размять ноги, но потом догадался, что это местные жители, пришедшие встречать поезд. Они ходили в пижамах по улицам в любое время дня с совершенной непринужденностью. Государственные служащие не в состоянии объяснить, почему пижамы выше качеством, чем обыкновенная верхняя одежда.

В вагоне-ресторане мы впервые позавтракали по-советски: завтрак был сдобрен разноцветными острыми соусами. Во время фестиваля (когда икра подавалась уже на завтрак) медицинские работники предупреждали делегатов из западных стран, чтобы они не увлекались приправами. К обеду — французов это приводило в ужас — подавали воду или молоко. Поскольку не было десерта, так как все кондитерское искусство воплотилось в архитектуре, — создавалось впечатление, что обед никогда не кончается. Советские люди, к сожалению, не пьют кофе и завершают трапезу чашкой чая. Они пьют его в любое время дня. В лучших отелях Москвы подают китайский чай такого поэтического свойства и с таким тонким ароматом, что хочется вылить его себе на голову.

 

Дары приносящие...

...В Киеве устроили шумный прием с использованием гимнов, цветами и знаменами и всего с несколькими словами на западноевропейских языках, свежеразученными за пятнадцать фестивальных дней. Однажды мы попросили показать, где можно купить лимоны, и, словно по мановению волшебной палочки, со всех сторон на нас посыпались бутылки с водой, сигареты, шоколад в фестивальных обертках и блокноты для автографов. Самое удивительное в этом неописуемом энтузиазме было то, что первые делегаты побывали здесь две недели назад. Две недели, предшествующие нашему приезду, поезда с делегатами следовали через Киев каждые два часа. Толпа не выказывала признаков утомления. Когда поезд тронулся, мы обнаружили, что на рубашках не хватает пуговиц, и было непросто войти в купе, заваленное цветами, которые бросали через окно. Казалось, мы попали в гости к сумасшедшему народу — даже в энтузиазме и щедрости он терял чувство меры.

Надо было проявлять сдержанность, чтобы русские с их упорным желанием одарить нас чем-нибудь сами не остались ни с чем. Они дарили все. Вещи ценные и вещи негодные. В украинской деревне какая-то старушка протиснулась сквозь толпу и преподнесла мне обломок гребенки. Все были охвачены желанием дарить просто из желания дарить. В общественном заведении невозможно было самому оплатить счет — он был уже оплачен соседями по столу. Однажды вечером какой-то человек остановил Франко, пожал ему руку, и у него в ладони оказалась ценная монета царского времени; неизвестный даже не остановился, чтобы выслушать слова благодарности. В толпе у входа в театр какая-то девушка, которую мы ни разу больше не видели, сунула делегату в карман рубашки двадцатирублевую бумажку. Я не думаю, что эта чрезмерная и всеобщая щедрость была следствием приказа властей, желавших поразить делегатов. Но даже если это невероятное предположение верно, все равно Советское правительство может гордиться дисциплиной и преданностью своего народа.

 

Очередь перед Мавзолеем достигает двух километров

Москва — самая большая деревня в мире — не соответствует привычным человеку пропорциям. Лишенная зелени, она изнуряет, подавляет. Московские здания — те же самые украинские домишки, увеличенные до титанических размеров. Будто кто-то отпустил каменщикам столько пространства, денег и времени, сколько им надо, чтобы воплотить обуревающий их пафос украшательства. В самом центре встречаются провинциальные дворики — здесь сохнет на проволоке белье, а женщины кормят грудью детей. Но и эти сельские уголки имеют иные пропорции. Скромный московский трехэтажный дом по высоте равен общественному пятиэтажному зданию в западном городе и несомненно дороже, внушительней и нарядней. Некоторые из них кажутся просто вышитыми на машинке. Мрамор не оставляет места стеклу, почти не заметно торговой жизни, редкие витрины государственных магазинов — скудные и незамысловатые — подавляет кондитерская архитектура. По обширным пространствам, предназначенным для пешеходов, медленно движется, словно низвергающий поток лавы, все сметающая на пути толпа. Я испытал не поддающееся определению чувство — как если бы впервые очутился на Луне, — когда автомобиль, что вез меня в гостиницу, на свой страх и риск двинулся по нескончаемой улице Горького. Я решил, что для заполнения Москвы необходимо по меньшей мере 20 млн человек, переводчик же сдержанно уверил меня, что в Москве только 5 млн и самая сложная городская проблема — это нехватка жилья.

Здесь нет обычных улиц. Есть единая система проспектов, которые сходятся к географическому, политическому и сентиментальному центру города — к Красной площади. Транспорт — без велосипедов — пестрый и невероятный. Кадиллак новейшей марки уругвайского посла — у посла США машина старой модели — разительно отличается от русских автомобилей нейтральных цветов, скопированных с американских послевоенных моделей, — русские водят их, будто правят лошадиной упряжкой; должно быть, это традиция езды на тройке. Ровными шеренгами катят они по одной стороне проспекта, подскакивая и на большой скорости, с окраин в сторону центра, внезапно останавливаются, разворачиваются вокруг светофора и несутся во весь опор, словно закусивший удила конь, по другой стороне в обратном направлении.

Порой приходится проехать километр, чтобы развернуть автомобиль и очутиться у тротуара с противоположной стороны. Уличная толпа — самая плотная в Европе — на вид вовсе не встревожена явным отсутствием соразмерности. “С тех пор, как я приехал в Москву, — сказал мне один англичанин, — не могу отделаться от впечатления, что я смотрю в лупу”.

Чувство гигантизма, навык массовой организованности, видимо, составляют важную часть психологии советских людей. Очередь перед Мавзолеем — здесь покоятся тела Ленина и Сталина — в час дня, когда открываются его двери, достигает двух километров. Людской поток движется непрерывно, перед гробами останавливаться нельзя. В четыре вход прекращается, а очередь все такая же — на два километра. Даже зимой, во время снегопада, все те же два километра. Более длинной очереди не допускает милиция.

В такой стране трудно вообразить камерный театр. В Большом театре шел “Князь Игорь” по три раза в день в течение недели, и в каждом спектакле участвовали 600 сменявшихся актеров. Ни один советский актер не может выступать более одного раза в день. На сцене находится весь актерский состав спектакля и, кроме того, полдюжины настоящих живых лошадей. Этот грандиозный, идущий четыре часа спектакль невозможно показать за пределами Советского Союза; только для перевозки декораций необходимо 60 железнодорожных вагонов.

В то же время советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. То, что мы находились в Москве при необычных обстоятельствах, несомненно, было препятствием для знакомства с подлинной жизнью. Я по-прежнему думаю, что всех определенным образом проинструктировали. Москвичи, обладающие замечательной непосредственностью, оказывали подозрительно единодушное сопротивление, едва мы обнаруживали желание посетить их дом. Кое-кто уступал: им казалось, что живут они хорошо, а на самом деле жили они плохо. Власти, наверное, подготовили людей, приказав не пускать иностранцев в свои квартиры. Многие инструкции по сути были столь же несущественны и бессмысленны.

Простота, доброта, искренность людей, ходивших по улицам в рваных ботинках, не могли быть следствием фестивального распоряжения. Не раз с обдуманной жестокостью я задавал один и тот же вопрос лишь с целью посмотреть, каков будет ответ: “Правда, что Сталин был преступником?” Они невозмутимо отвечали цитатами из доклада Хрущева. Я ни разу не заметил агрессивности. Напротив, осознанно старались, чтобы у нас осталось приятное воспоминание о стране. И это позволяет мне считать, что советские люди преданы своему правительству. Это не была надоедливая толпа. Они не торопились раскрываться, наблюдали за нами с деревенской застенчивостью и с гусиной осмотрительностью, не решаясь беспокоить. Когда кто-нибудь из делегатов хотел вступить в разговор, он обращался прямо к толпе, ни к кому в отдельности: “Дружба”. И тут же на нас накидывались со значками и монетами, в обмен прося автографы и адреса. Это народ, который отчаянно жаждет иметь друзей. На наш вопрос: “Какая разница между настоящим и прошлым?” — довольно часто повторялся знаменательный ответ: “Теперь у нас много друзей”.

Советские люди, которые много путешествовали по карте и знают наизусть всемирную географию, невероятно плохо информированы о происходящем в мире. Дело в том, что их радио имеет только одну программу, а газеты — все они принадлежат государству — настроены лишь на волну “Правды”. Представление о новостях здесь примитивное — печатаются сообщения лишь о самых важных событиях за рубежом, и они всегда профильтрованы и прокомментированы. Зарубежная пресса не продается, за исключением некоторых газет, издаваемых европейскими коммунистическими партиями. Однажды я увидел киоск, заваленный кипами “Правды”, на первой странице выделялась статья на восемь колонок с заголовком крупными буквами. Я подумал, что началась война. Заголовок гласил: “Полный текст доклада о сельском хозяйстве”.

Естественно, что даже у журналистов в голове образовывалась сущая путаница, когда я объяснял им наши представления о журналистской работе. Группа служащих, пришедших к нашей гостинице с переводчиком, попросила меня рассказать, как работают в газете на Западе. Я объяснил. Когда они сообразили, что газета принадлежит хозяину, то с недоверием принялись это обсуждать.

— Как бы то ни было, — сказали они, — должно быть, это странный человек.

И пояснили свою мысль: “Правда” стоит государству намного больше, чем приносит дохода”. Я возразил: на Западе точно так же, но затраты восполняются публикацией рекламы. Я сделал зарисовки, подсчеты, привел примеры, но они не понимали саму идею рекламы. В Советском Союзе нет рекламы, поскольку нет ни частного производства, ни конкуренции. Я привел их в свой номер и показал газету. Там было два объявления с рекламой различных фирм, выпускающих рубашки.

— Эти две фабрики выпускают рубашки, — пояснил я, — и обе сообщают публике, что их рубашки самые лучшие.

— А что делают люди?

Я попытался объяснить, как влияет реклама на покупателей, все внимательно слушали, потом один спросил: “А когда люди узнают, какие рубашки самые лучшие, почему они позволяют тому, другому, утверждать, что самые лучшие рубашки его?”

 

Le moustachu: спящий без угрызений совести

Шоферам, обслуживающим фестиваль, велено было никуда не возить делегатов без переводчиков. Однажды вечером, безрезультатно проискав наших переводчиков, мы попытались жестами уговорить шофера довести нас до театра Горького. Покачав головой как мул, он изрек: “Пиривощчик”. Выручила нас одна женщина, превосходно, с пулеметной скоростью тараторившая на пяти языках: она уговорила шофера взять ее в качестве переводчика. Это был первый советский человек, который говорил с нами о Сталине. Ей было лет шестьдесят, и внешне она была волнующе похожа на Жана Кокто. Сев в автомобиль, она тут же повернулась к окну и показала на нескончаемую металлическую ограду Сельскохозяйственной выставки, равную в периметре 20 км.

— Этим прелестным созданием мы обязаны вам, — сказала она. — Выставку соорудили, чтобы блеснуть перед иностранцами.

Такова была ее манера говорить. Сообщила, что работает оформителем в театре; считает, что строительство социализма в Советском Союзе потерпело крах, признала, что новые руководители хорошие, способные и человечные люди, но вся их жизнь уйдет на исправление ошибок прошлого. Франко спросил, кто ответственен за эти ошибки. Она наклонилась к нам и с благостной улыбкой произнесла: “Le moustachu”.

По-испански это означало “Усач”. Весь вечер она говорила о Сталине, пользуясь этим прозвищем и ни разу не назвав его по имени, говорила без малейшего почтения, не признавая за ним никаких заслуг. Она уверила, что, если бы Сталин был жив, уже вспыхнула бы Третья мировая война. Говорила об ужасающих преступлениях, о подтасованных процессах, о массовых репрессиях. Уверяла, что Сталин — самый кровавый, зловещий и тщеславный персонаж в истории России. Мне никогда не приходилось слышать столь страшных историй, рассказываемых с таким жаром.

Очевидно, в сердце каждого советского человека живет миф, обуздывающий доводы разума. Они словно говорят: “При всем, что мы знаем о нем, Сталин есть Сталин. И точка”. Ликвидация повсюду его портретов проводится без лишнего шума, и на их место не вывешиваются портреты Хрущева. Остается только Ленин, и память о нем священна. Создается буквально физическое ощущение, что против Сталина могут быть предприняты любые действия, но Ленин неприкосновенен.

Мы спросили одного преподавателя музыки из Ленинграда, которого встретили случайно, какая разница между прошедшим и настоящим. Он не колебался ни секунды: “Разница в том, что сейчас мы верим”. Из всего слышанного это самое любопытное обвинение против Сталина.

“Должно пройти много времени, прежде чем мы поймем, кем же в действительности был Сталин”, — сказал мне молодой советский писатель. Он же считал, что господствующий в Советском Союзе дурной вкус не может не быть связан с личностью Сталина, грузинского крестьянина, растерявшегося перед роскошью Кремля. Сталин никогда не выезжал за пределы Советского Союза. Он умер в уверенности, что московское метро — самое красивое в мире. Да, оно хорошо действует, удобно и очень дешево. В нем невероятно чисто, как и повсюду в Москве: в ГУМе бригада женщин целый день напролет протирает лестничные перила, полы и стены, которые все время пачкает толпа. То же самое в гостиницах, кинотеатрах, ресторанах и даже на улице; но с еще большим усердием это делается в метро, сокровище города. На деньги, истраченные на его переходы, мрамор, фризы, зеркала, статуи и капители, можно было бы частично разрешить проблему жилья. Это апофеоз мотовства.

Возможно, самой большой ошибкой Сталина было его желание во все соваться самому, вплоть до самых потаенных уголков личной жизни. Полагаю, с этим связана атмосфера мелочного деревенского ханжества, которая пронизывает все в Советском Союзе. Свободная любовь, рожденная из революционных крайностей, — легенда прошлого. Если взглянуть объективно, никакая иная мораль не напоминает так христианскую, как советская. В своих отношениях с мужчинами девушка подвержена тем же предрассудкам и пользуется теми же психологическими увертками и обиняками, что стали притчей во языцах в отношении девушек испанских. И с первого взгляда становится ясно, что в вопросах любви они управляются с той простотой, которую француженки называют невежеством. Их волнует, кто и что скажет, и в обычае долгие и контролируемые помолвки по всей форме.

Мы спрашивали многих мужчин, можно ли им иметь любовницу. Ответ был единодушен: “Можно, но при условии, чтобы об этом никто не знал”. Супружеская измена — тяжкая и важная причина для развода. Крепость семейных уз охраняется жестким законодательством. Но конфликты не успевают дойти до суда: женщина, узнав, что ее обманывают, доносит на мужа в рабочий совет. “Ему ничего не будет, — говорил нам один столяр, — но товарищи смотрят с презрением на человека, у которого есть возлюбленная”.

 

Феодально-гидравлическая доилка

В одном из московских банков мое внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикрепленные к раме. Позже я видел увлеченных таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счеты, и есть счетные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счетных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. Такое объяснение открыло мне глаза на драматические контрасты страны, где трудящиеся ютятся в одной комнатушке и могут купить два платья в год, и в то же время их раздувает от гордости, что советский аппарат побывал на Луне.

Во время посещения колхоза мы пережили тяжелые минуты демонстрации национальной гордости. Колхоз находился в 120 км от Москвы, это огромное “феодальное” угодье, окруженное печальными деревнями с грязными улицами и ярко выкрашенными домиками. Директор колхоза, что-то вроде социализированного феодала, совершенно лысый, с одним незрячим глазом, закрытым, словно у пирата из кинофильма, повязкой, на протяжении двух часов рассказывал нам о коллективном возделывании земли. Переводчик переводил почти сплошь астрономические цифры. После обеда на свежем воздухе, сдобренного старинными песнями, которые исполнял хор школьников, нас повели смотреть аппараты механического доения. Чрезвычайно полная, так и пышущая здоровьем женщина собиралась, видимо, продемонстрировать гидравлическую доилку, которая в хозяйстве считалась последней технической новинкой. Это был всего-навсего соединенный с емкостью резиновый шланг с всасывающим устройством, с одной стороны он прикреплялся к соску коровы, с другой — к вентилю. Достаточно было отвернуть кран, чтобы силой воды осуществлялась работа, которую в средние века выполняли доярки. Все это в теории, а на практике — и это было одним из самых неловких моментов нашего визита — мастерица механизированного доения не сумела как следует присоединить приспособление к соску, безуспешные попытки продолжались четверть часа, и в конце концов она поменяла корову. Когда наконец цель была достигнута, мы готовы были аплодировать, причем без всякого злорадства, просто оттого, что препятствие позади.

Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, что они впервые изобрели многое из используемого на Западе уже столько лет. В то время как западная цивилизация в ХХ в. шла по пути впечатляющего технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями.

Советская действительность становится понятнее, когда поймешь, что прогресс развивался здесь в обратном порядке. Первостепенной заботой революционного руководства было накормить народ. Поверьте мне — так же, как мы принимаем на веру отрицательные моменты, — в Советском Союзе нет ни голодных, ни безработных. Напротив, нехватка рабочих рук превратилась в нечто вроде навязчивой национальной идеи. Недавно созданный отдел исследований проблем труда пытается научно определить, как оплачивать труд отдельного человека. На пресс-конференции, которая состоялась у нас с представителями этого отдела, нам сказали, что некоторые руководители заводов зарабатывают меньше, чем определенные категории квалифицированных рабочих, и не только потому, что вкладывают меньше труда, но и потому, что на них лежит меньшая ответственность. Я спросил, отчего в Советском Союзе женщины работают киркой и лопатой на шоссейных и железных дорогах наравне с мужчинами, и хорошо ли это с точки зрения социалистической. Ответ был совершенно определенным: женщины занимаются физическим трудом из-за драматической нехватки рабочих рук — страна со времени войны живет на чрезвычайном положении.

Но самый вопиющий эпизод мы наблюдали в пригороде Москвы, когда, возвращаясь из колхоза, остановились на улице возле лотка выпить лимонаду. Нужда заставила нас искать туалет. Он представлял собой длинное деревянное возвышение с полдюжиной отверстий, над которыми, присев на корточки, полдюжины солидных уважаемых граждан делали то, что им нужно, оживленно переговариваясь, — такой коллективизм не предусматривала никакая доктрина.

Так вот, пока женщины заняты на дорожных работах, в Советском Союзе выросла такая тяжелая промышленность, которая за 40 лет превратила страну в одну из двух великих держав, но производство предметов потребления отстало. Тому, кто видел скудные витрины московских магазинов, трудно поверить, что русские имеют атомное оружие. Но именно витрины и подтверждают правдивость этого факта: советское ядерное оружие, космические ракеты, механизированное сельское хозяйство, электростанции и титанические усилия по превращению пустынь в сельскохозяйственные угодья — все это результат того, что на протяжении 40 лет советские люди носили скверные ботинки и плохо сшитую одежду и почти полвека переносили суровые лишения. Развитие в обратном порядке стало причиной диспропорций, заставляющих американцев покатываться со смеху. Например, мощный ТУ-104 считается выдающимся созданием авиационной мысли, однако ему запретили приземление в аэропорту Лондона, ибо английские психиатры выразили беспокойство за здоровье местных жителей. В этом самолете имеется телефонная связь между салонами, однако он снабжен самой примитивной вентиляционной системой. Другой пример. Один шведский делегат, долгое время в своей стране лечившийся от хронической экземы у самых видных специалистов, будучи в СССР, проконсультировался с дежурным врачом в поликлинике, находящейся рядом с гостиницей. Врач составил ему порошок, и за четыре дня все следы экземы исчезли, но аптекарь, приготовивший порошок, достал его пальцем из банки и завернул в обрывок газеты...

 

На снимках: Москва, Лужники, открытие фестиваля; дружба на все времена; фестивальные радости.


Подготовила

 

 

 

Ева КАЗАРЯН
Новости
Арменпресс, Панорама, Арминфо, Новости-Армения

Президент выступит на Генеральной Ассамблее ООН

 
Добраться до кладбищ проблематично, убраться на них и отвести душу - тоже

 
Огонь у Пушкино «укротили» оперативно

 
«Армлес» за пожары не в ответе?

 
Свинина дорожает и дорожает

 
Опять +35!

 
“В Минобороны произведут кадровые изменения”

 
Попытка самоубийства в лифте

 
Марк Притчард назначен британским комиссаром по вопросам торговли в Армении и Грузии

 
Страны и нравы

«Убийства чести» по-пакистански

 
Армянские дизайнеры планируют «реинкарнировать» Уильяма Сарояна

 
«МЮ» с Мхитаряном крупно обыграл «Эвертон»

 
Суд лишил Уэйна Руни водительских прав

 
Малахов зачастил в Comedy Club

 
Крещендо фестиваля армянской музыки

 
Умер Зураб Соткилава

 
Reuters, BBC, российские СМИ

«Пролетая над гнездом кукушки» обзаведется приквелом